лисеныш спрашивает:
а какое оно —
место получше?
она оборачивается через плечо — в пестрых огнях грядущего листопада не находит искомого, но почти ощущает терпкий аромат хвои, щекочущий нос, и слышит далекий приглушенный гром в одеялах хмурого неба, и видит солнце, выглянувшее вопреки, и встречает птицу, пестрящую цветком меж кривых ветвей, льющую с уст последнюю песнь. сверкающую змейку — прохладный ручей. солнечных зайчиков. обереги и обещания. жертву.
там бродит черно-белая тень — не сберегшая.
крадется многоликая явь — нагнавшая.
и сменяется руинами дом.
ворона тянется лапами к свежему мху, гибким веткам. мнет их пальцами.
выдохнув, молвит простое и легкое:
— я тоже не знаю. может, укромное и безопасное?
наконец, она увлекается случайно возникшим делом: не замечает, как за осторожными подсказками и кропотливым трудом в собранных наспех палатках появляется еще несколько свежих и мягких лежаков, один из которых — она не сомневалась — совсем скоро займет и лисеныш. в довершении к проделанной работе кошка аккуратно подхватывает выбранный котенком оранжевый лист: вплетает его повыше, между тонких сероватых прутов, вспышкой дикого лисьего пламени, да нашептывает вороний заговор — греющей двоих клятвой.
— теперь ждать осталось совсем немного, — проводив юницу обратно к детской, говорит на прощание шелестом сухих трав, осторожно кладя к рыжим лапам красный кленовый лист — дар ответный, — верь звездам, лисеныш, и все заветное непременно сбудется.
ворона, мягко улыбаясь, в этом не сомневалась.
лишь ольховой украдкой касаясь переливающихся поодаль злата и пепла, раздумывала о приближении этого момента.
— а теперь беги.
побежит и ворона — стремглав, не замечая в диком еще и густом бурьяне притаившуюся крапиву или шипы, сотворенный уколоть и порезать, и ожоги с царапинами под шкурой отразятся на лике и хмуростью, и соседствующим с ней облегчением, и предубеждением, бесконечно душащим, душащим, душащим, как та треклятая благодарность к прикрывшей рваную рану паутине, запертая глубоко внутри, затаенная, застыженная и совершенно точно отравленная.
она вскидывает уши, прикипает взглядом к монохрому, аккуратно прокрадываясь меж фигур — дождавшись разлуки со колдовским златом, неизбежно оказывается подле, выныривая из-за высокой спины второй тенью. клонит голову, оценивающе глядя на зажатую в его зубах птицу.
— похоже, и этих лесов ветер стал подвластен тебе одному, позабыв про дурные знамения, которые должен бы нести здешним птицам, — вороний напев нарочито растянут и тих — прячет обеспокоенность смешливым, и она усмехается с шутливым птичьим укором, не сбавляя легкого шага, прикипая к гудящим в остывших перьях вихрям, к давящей синью выси, — плут. всегда выбирает небо, — и лишь после соскальзывает темной яшмой к размытой солнцем акварели глаз, наконец обращаясь к путнику прямо; наконец приветствуя, словно бы тот стал видим и осязаем только сейчас, не сразу сплетенный из тишины или грома, не сразу выпущенный облаками с рук, — тихогром.
внимательность на донцах медовых глаз густеет, становится липкой; ворона, стараясь не перекидываться на позолоченную фигуру слишком явно, прикрывается тенью ресниц, — как все прошло?
→ утроскип
— ...конечно, пепел звёзд.
краткое согласие — сдержанный кивок. вполоборота она обращается к тихогрому, извещая о задержке их запланированной охоты, и легкая растерянность отразится в оранжевых искрах глаз, сверкнувших приметной слабостью до его компании, прежде чем ей наконец удастся оторвать взор, умяв старую привычку, так и не вытравленную ни лунами, ни переменами.
избегая дополнительных промедлений, ворона, затихая, семенит за серебром. ворочает мысли, жужжащие роем, что громче стучащей крови. прошлым вечером ворона, воззвав к посеребренным поясам, наказала лисенышу крепко-крепко верить в их силу — больше ободряющее, конечно, скорее надежды ради, затухающей, ведь волшебство предков не припасено для обычных воителей, толко забота, тропки, не указки — подсказки, чудеса их не на поверхности, между строк. и все же сегодня отмеченная звездами, признанная ими — зреющая их взором, говорящая их гласом, — явилась сама, посланница и царевна, к вороньей тени, и сама ворона не могла не уследить в этом удивительного совпадения или даже знака, что разговору, задуманному ею вчера, случиться попросту суждено.
и все же воительница не спешила заговорить, всматриваясь в дымчатый образ предводительницы, вчера подарившей жизнь новым сердцам, сегодня — пусть на чуть-чуть, но разлучившейся с потомством. тяжко предводительства бремя, ведь может ли быть теперь что-то важнее столь хрупких них?.. — думалось с сочувствием, риторически, ведь на седых плечах лежит ответственность за все племя, за множество разных душ, и ее не отбросишь в сторону, как кость или камень, ради чего-то своего, собственного: любви, счастья, гордыни аль горести. цена будет чрезвычайно высока — милостивы предки, если той проклятой ночью брат смог уплатить её в половину.
оттого ворона, сидящая подле, поневоле проникалась и уважением к принявшей отщепенцев, благоразумных предателей.
уважением тихим, противоестественным, но едва ли стыдливым.
— о чем ты хотела поговорить?